27 
– И все же я не понимаю, неужели эта скотина поставила весь отель на уши из-за ста пятидесяти рублей, которые я ему якобы должен? – как бы сам себя спросил Челобанов.
– Не только, – сказал я. – Дело в том, что, как я понял, Михалыч по характеру обидчивый и мстительный тип. Типичный пример человека со сдвинутой психикой. К тому же еще азартный и не знающий меру. Похоже, зуб он имел на многих, а к клиентам испытывал почти хроническую неприязнь. Так часто бывает у людей, которые работают в сфере услуг.
Мы посидели еще. Время было уже вечернее. В кабинет заглянула секретарша.
– Сергей Антонович, если я вам не нужна, я пойду.
– Да, ты свободна, – ответил Санчо.
– Ну, пора и нам, – засобирался Дынин. – Если что, обращайтесь, чем можем – поможем.
– Спасибо, но я надеюсь, что это не пригодится, – сказал Челобанов.
Мы выпили еще на посошок, и Челобанов пошел нас провожать.
– Еще раз спасибо, – пожал он нам руки на пороге двери в коридор.
Тут дверь распахнулась, и в приемную влетела секретарша Олечка, которая была еще бледнее, чем обычно.
– Сергей Антонович, у нас ЧП!
– Что еще такое? Что еще случилось в этом бедламе? – раздраженно спросил Санчо.
Секретарша, молча жуя губами, медлила с ответом.
– Да скажешь ты наконец или нет? – прикрикнул Челобанов.
– Сергей Антонович, – пролепетала Олечка. – Там, в подсобке... сантехник Пяткин повесился...
ГЛАВА 6
Пораженные, мы все уставились на нее.
– Что он сделал? – переспросил Челобанов, видимо, не в силах переварить эту информацию. Однако в его мозгу через мгновение что-то щелкнуло, он не дождался ответа, стремительно выскочил в коридор и полетел вниз по лестнице.
Мы с Дыниным, насколько успевали, преследовали его. Перед самой подсобкой сантехника нам удалось настичь директора. У входа стояли электрик Костя и швейцар Арнольдович. Даже в полумраке подвала он не стал снимать свои темные очки, отчего его вид стал еще более зловещим.
Санчо ухватился за ручку двери, секунду помедлил, затем рывком открыл ее и прошел внутрь. Мы с Дыниным последовали за ним.
Первое, что мы увидели, были здоровенные сбитые ботинки Михалыча и его ноги, облаченные в синие брюки. Мы почти разом подняли головы и уставились на Пяткина. Мне показалось, что в его облике есть нечто мистическое. Михалыч висел на каком-то шнуре, не слишком высоко, голова его была слегка склонена набок. Я не берусь утверждать за других, но мне показалось, что Михалыч слегка улыбается, как бы говоря нам: «Ну вот, видите, все получилось по– моему!» Тело покойного слегка раскачивалось из стороны в сторону, скорее всего, под воздействием потоков воздуха, образовавшихся при открытии и закрытии двери.
В комнате стоял какой-то едкий химический запах. Некоторое время мы завороженно и молча смотрели на тело человека, с которым еще два часа назад имели беседу, а я даже распивал водку.
– Ну что, я пошел вызывать оперативников, – нарушил молчание Дынин. – Никого сюда не пускать, руками ничего не трогать.
Он потоптался еще немного на месте, потом открыл дверь и вышел. Мы с Челобановым остались в бендешке. Еще минуту мы молчали, затем директор сказал:
– Владимир Александрович, я, видимо, воспользуюсь вашими услугами еще некоторое время.
– Зачем?
– Мне это все не нравится.
– Мне тоже, – сознался я.
– Задержитесь в отеле хотя бы дня на два, пока это все не утрясется.
Мы посмотрели друг на друга, и я впервые за эти дни заметил в глазах Челобанова неподдельный страх.
– Хорошо, – сказал я. – Я остаюсь.
Было уже за полночь, когда наконец милиция, соблюдя все необходимые в таких случаях формальности, покинула отель. Мы с Дыниным сидели в кабинете Челобанова, совершенно выбившиеся из сил и внутренне опустошенные всем происшедшим.
– Что говорят менты? – спросил я Дынина.
– Так... Ничего, – тупо ответил капитан. – Протокол составили, труп осмотрели, показания сняли... Следователя я хорошо знаю. Майор Петухов из уголовки.
– Ты мне скажи, что они говорят! Как они расценили этот случай?
– Как? – удивился Дынин. – Как и должны были – самоубийство. Обстоятельства будут еще выясняться, но вообще следователь склоняется к этому. А ты что, другое мнение имеешь?
– Я пока ничего не имею, – ответил я. – Но если это самоубийство, то весьма странное.
– Так ты что, думаешь, это не самоубийство, что ли? – Дынин явно недоумевал.
27 
