111 
— Где ты его добыл?
— Выиграл. В кости. Видно, ему захотелось сменить хозяина. Тот дурень поставил его против трех франкских денье! — Стюрмир хохотнул. — Три монеты — это даже больше, чем жизнь того глупца. С тех пор его удача ушла. Я спросил о нем, когда мы прошлой осенью были в Хедебю. Мне сказали — он стал трэлем. Можешь такое представить, Ульф? Был дренгом, а стал трэлем! Ха-ха-ха! Над Большая Ложка — трэль! Должно быть, его уже прибрали в Хельхейм.[53]
Над, Над… Мне знакомо это имя. А-а-а! Это же мой приятель-предатель, сосед по трюму кнорра работорговцев!
— Ты прав, — сказал я. — Этот человек мертв.
И рассказал, откуда у меня эта информация.
— Поделом ему, — изрек Стюрмир, ласково поглаживая беспечального Будду. — Оценить свою удачу в три денье! Да он глупее овцы!
Створы фьорда разошлись, головные корабли вышли в море. На соседнем корабле кто-то запел хвалебную песнь богу вод. Певца поддержали сотни мощных глоток и кружащиеся над нами чайки.
Высоко в небе прошел косяк диких гусей. Интересно, какими виделись им мы? Огромными птицами, которые неспешно скользят по морю, расправив крылья парусов?
— Хорошо, — сказал я Стюрмиру. — Конечно, я поделюсь с тобой удачей. Мы с ним поделимся! — и похлопал по рукаву, на котором весело скалился мой Белый Волк.
Наверное, я должен был тосковать. Гудрун, Рунгерд, мой новый дом, мой сын, который должен родиться будущей осенью…
Но тоски не было. Не было и страха перед дальней опасной дорогой, перед грядущими битвами. Ничего подобного. Только острый восторг повелителя мира, который там, в моем прошлом будущем, можно испытать, пожалуй, лишь на вершине километровой горы или, еще лучше, повиснув на стропах под куполом парашюта, летящего над бездной…
Стюрмир продолжал что-то говорить, но я его не слышал. Я глядел вперед, на широкие пузыри парусов, а в голове беззвучно крутилась одна-единственная фраза:
Ver thik, her ek kom! Берегись, я иду!
111 
