42 
Заливаясь слезами, Парис поднял лицо к царю:
— Отец, я же сказал! Елена — не добыча! Она пошла со мной по своей воле! Поэтому она не может быть той женщиной из предсказания оракула — не может!
На этот раз я успел опередить Антенора и спустился с постамента, чтобы сказать свое слово.
— Это ты говоришь, будто она пошла с тобой по своей воле, Парис, — но что скажут в Элладе? Ты считаешь, Агамемнон объявит подчиненным ему царям, что его брат — рогоносец, чтобы тот стал всеобщим посмешищем? Только не Агамемнон с его-то гордыней! Нет, Агамемнон скажет всем, что Елену похитили. Антенор прав, отец. Мы на грани войны. И мы не может считать, будто война с Элладой затронет нас одних. У нас есть союзники, отец! Мы — часть Малой Азии. У нас договоры о торговле и добрососедстве с каждым прибрежным народом между Дарданией и Киликией, а также с внутренними царствами до самой Ассирии, а на севере и до Скифии. Прибрежные земли очень богаты и не особенно густо заселены — у них не хватит воинов, чтобы отразить натиск ахейцев. Они помогают нам, поддерживая наши запреты на торговлю с Элладой, и копят жир, продавая ахейцам олово и медь. Если будет война, ты думаешь, что Агамемнон ограничится Троей? Нет! Война будет повсюду!
Отец неотрывно смотрел на меня; я бесстрашно вернул ему взгляд. Совсем недавно он сказал: «Ты всегда возвращаешь меня к реальности». Но теперь, в отчаянии думал я, он забыл про реальность. Все, чего добились мы с Антенором, так это настроили его против себя.
— Я выслушал достаточно, — ледяным тоном произнес он. — Пошлите за царицей Еленой.
Ожидая, зал застыл в безмолвии, словно гробница. Я бросал на своего брата Париса свирепые взгляды, недоумевая, как мы позволили ему превратиться в такого глупца. Он отвернулся от постамента (одной рукой продолжая поглаживать колено отца) и неотрывно смотрел на двери, изогнув губы в самодовольной усмешке. Очевидно, он считал, что нас ожидает сюрприз, и мне припомнилось, как Менелай хвастался, называя свою жену красавицей. Но я всегда был настроен скептически, когда мужи похвалялись красотой своих цариц. Слишком многие из них унаследовали этот эпитет вместе с титулом.
Двери распахнулись — она на мгновение помедлила на пороге, прежде чем двинуться к трону. Ее юбка издавала нежный перезвон в такт шагам, превращая ее в живую мелодию. Я поймал себя на том, что затаил дыхание, и принудил себя выдохнуть. Она действительно была самой красивой женщиной, какую я видел в жизни. Даже Антенор стоял, открыв рот.
Расправив плечи и высокомерно вскинув голову, она шла с достоинством и грацией, без тени стыда или смущения. Она была высокой для женщины и обладала самым прекрасным телом, какое Афродита могла даровать существу женского пола. Тонкая талия, грациозно покачивающиеся бедра, длинные ноги, вскидывающие юбку. Да, в ней все было приятно взору. А ее грудь! Обнаженная по нескромной ахейской моде, высокая и полная, без всяких украшений, разве что соски выкрашены золотом. Немало времени прошло, прежде чем кто-то из нас добрался взглядом до ее лебединой шеи и сияющего лица. Одни совершенства, и как их много! Я вспоминаю, какой увидел ее тогда, — она была просто… прекрасна. Копна волос цвета светлого золота, темные ресницы и брови, глаза цвета весенней травы, подведенные сурьмой на критский или египетский манер.
Что из всего этого было настоящим, а что дорисовано чарами? Этого я никогда не узнаю. Елена — величайшее чудо красоты из всех, подаренных богами матери Земле.
Для моего отца она стала роковой женщиной. Царь был еще не так стар, чтобы забыть прелести женских объятий, и он с первого взгляда воспылал к ней любовью. Или похотью. Но поскольку он все же был слишком стар, чтобы отнять ее у своего сына, он предпочел порадоваться, что его отпрыск смог соблазнить ее, заставить покинуть супруга, детей, свои земли. Преисполненный гордости, он обратил изумленный взор на Париса.
Они, несомненно, были прекрасной парой: он смугл, как Ганимед, она — белокура, словно Артемида Охотница. Так, всего лишь пройдя от дверей до трона, Елена совершенно покорила безмолвный зал. Ни один мужчина из собравшихся в нем больше не мог упрекнуть Париса в глупости.
В тот же момент, как царь распустил собрание, я очень медленно подошел к отцу, намеренно поднявшись на три ступени выше той, на которой стояли беглецы. Я стоял, возвышаясь над отцовским троном из золота и слоновой кости. Обычно я избегал демонстрировать свое превосходство, но Елена разбудила во мне злость; я хотел, чтобы она поняла, где место Париса, а где — мое.
42 
